Близнецы

иногда он намекал, что я незаконнорожденный ,
	а я советовал ему
слушать Брамса, советовал научиться рисовать,
	и пить и избавиться 
от диктата женщин  и долларов
но он вопил - "ради Бога, помни о матери, 
помни о своей стране,
ты нас всех погубишь!.."

а я брожу по отцовскому дому  (за который он остался должен 
	восемь тысяч долларов после 
	двадцати лет работы на одном месте)  и гляжу на его
		стоптанные туфли 
кожа сношена криво, будто он в сердцах выжимал 
			розы,
чем он и занимался, и я гляжу на потухшую сигарету,
	его последнюю сигарету
и последнюю его постель, в которой он спал 
		той ночью, и
	чувствую что надо бы ее перестелить,
но не могу, потому что отец всегда  глава семьи, даже 
			когда
	его больше нет;
подозреваю, событие далеко не уникальное,  но я 
			не могу избавиться
от мысли
	что умереть на кухонном полу в семь часов утра,
	когда все остальные жарят себе яичницу,
	не так уж трагично,
	если только это не ты.

выхожу из дома, срываю апельсин и счищаю яркую
				кожицу;
жизнь не прекращается: вполне прилично растет трава,
солнце продолжает себя излучать, вокруг него
			кружится русский спутник;
откуда-то подает голос пес-пустобрех, соседи 
				выглядывают сквозь жалюзи;
я тут чужой и прослыл (наверно) эдаким злыднем;
не сомневаюсь,  он живописал меня вполне
			натурально (со стариком моим мы 
	бились как горные львы),  и, говорят, он все оставил
				какой-то женщине
в Дуарте, ну и плевать, не жалко - главное, он был мой
старик
	и умер.
захожу в дом и примеряю голубой костюм
(в жизни не носил такого приличного костюма)
размахиваю руками словно пугало на ветру
но все без толку:
в живых мне его не сохранить,
как бы мы друг друга не ненавидели.

мы были в точности похожи, ну прямо близнецы,
старик и я: так
говорили. он подготовил к высадке цветочные луковицы и
разложил на подоконнике,
а я тем временем валялся в койке с дешевой шлюхой
			с Третей улицы.

ладненько - остановились, мгновение: перед зеркалом
в костюме умершего отца
также жду 
смерти.

Весть о самопотреблении

я - пантера, вымазанная жженой пробкой, исхожу на
крик в бетонных стенах, и меня сердят грустные
вечера без вентиляторов
и меня сердишь ты, и оно наступит 
	как роза
оно наступит как человек идущий сквозь огонь
оно блеснет как невидимая труба в чемодане
и от глаз пахнет сосисками
на ногах вырастут маленькие пропеллеры
я обниму тебя в Бейроне
а матросы улыбнутся.
и серце мое словно удаленное из раковой 
опухоли оттает и опять забьется оттает
и опять забьется - но сейчас
грустный вечер обеспечен как старые
мушкеты и болтающийся секс-канат висит
а дерево встает и зовет:
июль. и пыль надежды на дне бумажных стаканчиков 
вместе с паучками зовущимися как древние
европейские города; кукушечья слюна и шлак, 
тяжелые колеса;
буровые вышки намертво встрявшие среди рыб
		и сосущие серый газ
любви, пальмы на вершине утеса колышущиеся
колышущиеся в теплом желтом свете,
а я захожу в аптеку купить зубной пасты,
презервативы, фотографии лягушек,  последний номер
	"Вестника потребителя"(пятьдесят центов).
		потому что я потребляю и 
потребляем и хотел бы знать 
в этот грустный вечер
каким именно бритвенным лезвием мне лучше
воспользоваться, или, может, купить микроавтобус или
стереоприемник или кинокамеру, например,
	восьмимиллиметровую, до пятидесяти пяти
			долларов
или электросковородку ... как серебряный лик
какого-нибудь божества после разрыва бомбы
		ТРАХ-ТАРАРАХ
и трава раздается в стороны, и любовь - это тень,
и любовь - рыбий хвост, колышущийся
		в расселинах
пряжи, которые кажутся глазами, но это всего лишь то 
что осталось от меня в последний грустный вечер
		когда оркестры
покончили с собой как вид, карнавал уехал, а
штаб ХСЖМ надули словно воздушный
шар и отправили в сторону моря полный
визжащих милых хилых
дев

ХСЖМ - Христианский союз женской молодежи	 	

Воскресный художник

второе воскресенье подряд не отхожу от холста;
да, конечно,  не бог весть как долго,
но на этом турнире трещат и ломаются великие грезы:
история снимает покровы и обращается
		в продажную девку,
а проснувшись утром, я увидел,
как орлы бьют крыльями, словно полотняный навес
		на ветру;
среди языков огня в корзине для бумаг
мне повстречались Монтень и Фидий,
на улице я встретил варваров,
по уши погрязших в грызунах;
злые младенцы требовали из голубых ванночек,
чтобы стебли были такими же красивыми как цветы,
и я видел пьянчугу, лившего горькие слезы
над своим последним дореформенным пенни;
я слышал, как холодными ночами
кашлял в своей могиле Доменико Теотокопулос;
а Господь - не выше квартирной хозяйки,
с крашеными рыжими волосами - спросил у меня, 
		который час;
закуривая под маниакальные аплодисменты,
я увидел в зеркале серую траву любви;
"кадиллаки " шныряли по стенам, как тараканы,
золотые рыбки раскрутили аквариум - ручные тигры;
что да, то да, второе воскресенье не выпускаю из рук
			кисти -
серая мельница, новый бунтарь; на самом же деле
		все ужасно:
приходится пробивать кулаком растворитель и хлорку,
Андернах, апельсины и ацидоз;
но на самом деле должен отметить, что рядом
женщина, напевая, замешивает вафельную крупчатку,
и краска, словно подтаявший шоколад, липнет
		к моему эскизу.

День, когда в окружном музее Лос-Анджелеса шел дождь	

еврей сложился в поясе и 
	умер. девяносто девять пулеметов
прибыли морем во Францию, кто-то выиграл
		в третьем заезде
пока я разглядывал пропеллер старого моноплана
подошел человек с повязкой на глазу. начался
дождь. он лил и лил а машины скорой помощи стаями
носились
по улицам, и хотя
должным образом царила скучища
мне было хорошо
как давным-давно в Новом Орлеане
когда питался одними шоколадными батончиками
(по штуке в день) и глазел на голубей
в трущобах с французскими названиями
а за спиной река переходила в 
залив
и облака тошнотворно плыли
по небу которое умерло
примерно как зарезали Цезаря
и тогда я пообещал себе
что когда-нибудь припомню все это
как оно было

кто-то подошел и кашлянул.
кончится когда-нибудь этот дождь? спросил он.

я не ответил. я дотронулся до старого
пропеллера и прислушался
как муравьи на крыше валом валяться
с края света. отстаньте, сказал я
отстаньте, а то позову
смотрителя. 

День просто чудо

вирус  не сдается 
концепции рассыпаются как гнилые
шнурки
зубная боль и бетон отплясывают на 
газоне
выдвинув ящик я вижу грязные 
колготки
маклерская вселенная
стальные шарики как бабочки
порхают
фатум отождествляется у меня по ощущению
ну максимум с чем-нибудь под простыней - колючим,
вонючим и придвигающимся
ко мне
почтальон спятил и
вручает мне целую сумку улиток
выеденных
изнутри в труху
(наверное крысами)
в психушке пациент лобзает стены
и видит во сне как плывет под парусом
по течению прохладных вод
(наверное нильских)
я читаю о боях быков бейсбольных матчах
боксерских поединках
борьба не стихает ни на минуту
а в церквях играют  в фанты
и украдкой разглядывают ноги
я выхожу наружу в абсолютную
пустоту
раунд вничью оранжевый ноль
головные уборы над сквернословящими ртами которые
разеваются мне навстречу словно у рыб-прилипал
	доброе утро, не правда ли день просто чудо?
	говорит толстуха
мне никак не ответить 
и я ухожу по тротуару
посрамленный
мне никак не рассказать ей
о моем внутреннем ноже
впрочем я замечаю что ярко светит солнце
что цветы подтянуты на своих веревочках
а я на своей;
брюхо, брюшина, бедра, буковский
маху ходу
ледяные зубы с привкусом дегтя
пропаганда слезных протоков 
обувь прикидывающаяся обувью
я без опоздания прибываю
в ослепительно жаркий траурный
полдень.

Исповедь для тех, кто не дышит на похоронах

свинья борется за
размеры солнца
и тысяча нулей как пчелы
садятся на мою кожу и 
перечень моих воплей
в комнате малого метража
навален на эти клавиши:
ячсмитьбюё
фывапролджэ
йцукенгшщзхъ
!"#$:,.;?%-=
жидкий армейский 
суп из костей
выброшенных в пищевые отходы
сколько краски и все зазря!
нас ограбили даже без
ножа к горлу!
мы хрустим как доски и 
сверчки.
я поднимаю к солнцу
увядший цветок. нет ничего проще. я брожу
по старым комнатам и восхищаюсь
Бальзаком. восемьдесят романов но он давно
умер а я посылаю короткое стихотворение в 
Новый Орлеан и ты разворачиваешь листок
глядишь на своего
любимого а я не твой
любимый а ничей
любимый,
я ищу где бы развернуть
черный серпантин
беличьих поцелуев.
восемь часов
вечера или утра.
я только что
вернулся. машина
выжимает из меня последние соки и я 
раздеваюсь.

Любовь, Слава и Смерть

она сидит за моим окном,
словно старуха, собирающаяся на рынок;
и наблюдает за мной
сквозь проволочную сетку, туман и собачий лай,
пока вдруг
я не залеплю с размаху по сетку газетой,
будто муху прихлопнул,-
и над некрасивым городом
слышен крик;
все, больше не сидит.

чтобы так же закончить 
стихотворение, 
достаточно внезапно
умолкнуть.

Не выношу слез

Сотня другая олухов
Торчали столбами
Вокруг гуся сломавшего ногу
И морщили лбы
Что мол делать
Тут подошел постовой
Извлек свою пушку
И вопрос был закрыт
Только одна баба
Выскочила из хибары и завопила
Что лишилась любимой домашней птицы
Но постовой почесал в портупее
И сказал:
Да катись ты,
Все жалобы – к президенту;
Птица плакала
А я не выношу слез.
Я сложил этюдник и перешел дальше:
Сволочи, испортили мне
Пейзаж.

Обед, дождь и транспорт

медленно следуя
по стопам ведьм,
банально и пламенно,
обедая в кафе,
где над крышами разъезжают трамваи, а
мэр присылает записки
с просьбой перебить бледных
малолеток
на велосипедах;
ну и время, приличия вымерли как вид:
пулеметы молчат,
а облака ничего не скрывают
в эфемерных самоцветах;
чую, что зло грядет,-
неудержимо, зубодробительно чую;
я утираю рот и пересчитываю
столбики перил, я пожираю
области белого пространства
между ног официанта,
пока тот бежит вручить мне
счет; на улице
все как всегда:
черти  припали к грудям
как гром пораженных дев;
начинается дождь:
ШЛЕП,  ШЛЕП,  ШЛЕП,
капли грязного тюльпанного вина...
покупаю на углу газету,
складываю ее спящей коброй
и стою
стою
чертя пальцем в воздухе
порнографию и соборы,
оскальпированных ящериц, пьяные чудеса;
потом успеваю к шести пятнадцати на автобус
в мою комнату; эта комната
приманивает пыльных мух,
стекло и бумагу, приманивает меня,
и я буду там спать, пока сквозь тошнотворный свет
меня не тронет за плечо вкус огня
и знакомые птичьи трели дыма.

Они - все - знают

спросите парижских уличных художников
спросите солнечных зайчиков на спящей собаке
спросите трех поросят
спросите парнишку, который разносит газеты
спросите музыканта Доницетти
 спросите парикмахера
спросите убийцу
спросите человека, подпирающего стену
спросите проповедника
спросите мебельного мастера
спросите карманника или
приемщика в ломбарде, или стеклодува,
	или торговца навозом, или
	зубного врача
спросите революционера
спросите укротителя, который засовывает голову
	в пасть льву
спросите человека, который сбросит следующую 
	атомную бомбу
спросите человека, который думает, что он Христос
спросите синюю птицу, которая прилетает домой
	по вечерам
спросите любопытную Варвару
спросите человека, умирающего от рака
спросите человека, которому не мешало бы помыться
спросите одноногого
спросите слепого
спросите шепелявого
спросите пожирателя опиума
спросите мандражирующего хирурга
спросите листья,  по которым ступаете
спросите насильника или
	трамвайного кондуктора, или старика,
	пропалывющего свой сад
спросите кровопийцу
спросите дрессировщика блох
спросите огнеглотателя
спросите самую жалкую ничтожную личность,
	какую только найдете в саму.ю
	жалкую ничтожную минуту
спросите тренера по дзюдо
спросите погонщика слонов
спросите прокаженного или
	получившего пожизненное, или
	перенесшего пневмонию
спросите профессора истории
спросите человека, который никогда не чистит
	у себя под ногтями
спросите клоуна или же первого встречного 
	при свете дня
спросите своего отца
спросите своего сына и его будущего сына
спросите меня
спросите перегоревшую лампочку в  бумажном пакете
спросите искушаемого, проклятого, глупого,
умного, раболепствующего
спросите строителя храмов
спросите тех, кто никогда не носит обуви
спросите Иисуса
спросите Луну
спросите тени в платяном шкафу
спросите мотылька, монаха, малохольного
спросите карикатуриста из "Нью-Йоркера"
спросите золотую рыбку
спросите папоротник,  дрожащий в такт чечетке
спросите карту Индии
спросите доброжелателя
спросите того, кто прячется у вас под кроватью
спросите того, кого ненавидите больше всех не этом свете
спросите человека, который пил с Диланом Томасом
спросите человека, который завязывал перчатки
	Джеку Шаркли
спросите человека, печально пьющего кофе
спросите водопроводчика
спросите человека, которому каждую ночь снятся 
	страусы
спросите билетера на входе в балаган с уродами
спросите фальшивомонетчика
спросите человека, который только что отрезал
	себе палец
спросите закладку в Библии
спросите воду, капающую из крана, пока звонит телефон
спросите лжесвидетельство
спросите темно-синюю краску
спросите парашютиста 
спросите человека, у которого болит живот
спросите божественное око, столь холеное и вечно
	на мокром месте
спросите юношу в узких форменных брючках
	престижной академии
спросите человека, который подскользнулся в ванной
спросите человека, пожеванного акулой
спросите того, кто продал мне разные перчатки
спросите их, а также всех тех, кого я не назвал
спросите огонь огонь огонь - 
спросите даже врунов
спросите кого угодно, в какой угодно
	момент, в какой угодно день, когда
	идет  дождь, или когда лежит снег,
	или когда выходите на крыльцо
	весь желтый от зноя
спросите  то спросите это
спросите человека с птичьим пометом на голове
спросите изтязателя животных 
спросите человека, который неоднократно видел
	бои быков в Испании
спросите владельцев новых "кадиллаков"
спросите знаменитых
спросите робких
спросите альбиноса
	и государственного деятеля
спросите квартирных хозяев и бильярдистов
спросите пустозвонов
спросите ноемных убийц
спросите лысых, толстых, эротоманов, импотентов
спросите людей, которые читают в газетах все
	редакционные статьи
спросите тех, кто разводит розы
спросите тех, кто почти не чувствует боли
спросите умирающих
спросите тех кто подстригает газоны, и
	 тех, кто ходит на футбол
спросите любого из них  или всех их
спросите спросите спросите и 
	все они скажут: 

КОГДА ЖЕНА РУГАЕТСЯ У ПАРАПЕТА - 
ЭТО ВЫШЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СИЛ.

Подсолнух

птица время меда
трах привет
куда ни глянь повсюду открыт путь в
НЕБО
и ни
скорби ни осуждения.

спокойной ночи
морской слон
спокойной ночи
Грета Гарбо
спокойной ночи
экскаватор
спокойной ночи
спагетти с пивом
спокойной ночи
бессоница
спокойной ночи
игрушечные поезда
спокойной ночи
пиво в зеленых банках
спокойной ночи
мама
спокойной ночи
Мистер Америка
спокойной ночи
травяное семя.
пролетая над Детройтом
я апельсиновый сок
и созревшие на дереве мандарины
и я
довольно аккуратно
вытянут вдоль солнечных
нервных окончаний (без подкладного судна).

меня звали...

а вас?

мы долго болели
очень долго -
почти
две тысячи лет.

Распятие в руке смерти

да, в ивняке-то они вроде и начинаются  -
крахмальные горы начинаются в ивняке
и растут себе растут, не обращая внимания
на пум и нектарины
чем-то эти горы напоминают
старуху с провалами памяти
и с магазинной корзинкой
мы в котловине, так это
называется; в песках и проулках.
земля эта вмята с одного удара, оглушена,  поделена,
воздета, как распятие в руке смерти,
куплена, перепродана, снова куплена и
опять продана, войны давно кончились,
испанцы отправились восвояси и опять
копаются в своей испанской малине, а здесь  нынче
воюют агенты по недвижимости, субподрядчики,
землевладельцы, дорожные инженеры. это их земля,
а я хожу по ней, временно проживаю
рядом с Голливудом, гляжу в чужие окна, где молодежь
слушает запиленные  пластинки,
а также думаю о стариках, смертельно уставших
		от музыки,
смертельно уставших от всего, и,  по-моему, смерть -
это, как и самоубийство, вещь иногда добровольная,
		и чтобы
как следует закрепиться на этой земле, лучше всего
вернуться на Центральный рынок, поглядеть на старых
мексиканок, на бедноту... я уверен, вы уже видели
тех самых женщин много лет назад
они торговались
все с теми же юными японскими чиновниками,
такие же острые на язык, головастые и золотистые,
среди исполинских пирамид из апельсинов, яблок,
авокадо, помидоров, огурцов -
и не мне вам расписывать, как эти фрукты и овощи
		хороши,
они неописуемо хороши
так бы все и съел,
а потом закурил бы сигару и выдул с дымом все 
		беды мира
потом лучше всего вернуться в бары, те самые бары,
деревянные, затхлые, безжалостные, зеленые,
где испуганно бродит, напрашиваясь на неприятности,
молодой полицейский,
а пиво п-прежнему паршивое,
заранее отдает завтрашней рвотой и тлением,
и нужно быть сильным в темном углу, чтобы
проигнорировать этот запах, проигнорировать бедноту и 
себя самого,  а поставленный между ног на пол
магазинный пакет приятно бугрится апельсинами,
авокадо, свежей рыбой и бутылкой вина, и кому,
спрашивается, нужна зима по-фортлодердейлски?

Двадцать пять лет назад жила там одна шлюха
толстая и бельмастая,
она еще сворачивала серебристые колокольчики
		из сигаретной
фольги, солнце тогда казалось теплее,
хотя не факт, и поднимаешь свой магазинный пакет,
выходишь, бредешь по улице,
и зеленое пиво зависает чуть выше желудка, словно
куцая и конфузливая кацавейка, и
когда оглядываешься, не видишь больше
ни одного
старика.

Священник и Матадор

В медленном мексиканском воздухе я наблюдал
		смерть быка
и ему отрезали ухо, и огромная голова его казалась
не страшнее камня.

днем позже на обратном пути мы остановились
		у Миссии
поглядеть, как бьются на ветру золотые, красные
		и синие цветы,
словно тигры хвостами.

уложите это в размер: бык и форт Христов:
матадор на коленях, мертвый бык - его дитя;
и священник глазеет из окна,
словно медведь из клетки.

можете торговаться на рынке и выуживать из себя
		сомненья
шелковыми нитями; скажу лишь
одно: я жил в обоих их храмах,
верил во все и не верил ни во что - так, может,
		теперь они
умрут в моем.

Совет

когда с моря опять дует шквал,
а земля омрачена волненьями и бунтом,
то поосторожней с выбранной саблей,
помните:
то, что пять веков
или даже двадцать лет тому назад
могло быть благородно,
теперь, как правило,
пустой звук
живешь только раз
история не устает выставлять нас
в совершенно дурацком свете.
так что, говорю, поосторожней
с любым, казалось бы, благородным
делом
идеалом
или поступком,
будь то страна, любовь или Искусство
не распаляйтесь близостью минуты
или красотой, или политикой,
которая увянет, как срезанный цветок;
любите, да, но не ради супружеского долга,
остерегайтесь плохой еды и не перетруждайтесь;
обязательно живите за городом,
но любовь – это не приказ,
ни женщины, ни земли;
не торопитесь; и пейте столько, сколько нужно
для поддержания преемственности,
потому что алкоголь – это форма самоубийства,
когда пьющему предоставляется шанс
начать жизнь заново; более того, говорю,
живите одни сколь возможно долго,
рожайте детей, если так вышло,
но старайтесь уклониться
от их воспитания; избегайте мелких стычек,
рукопашных или словесных,
если только противник не угрожает смертию вашему телу
или вашей душе; тогда,
буде возникнет необходимость, убивайте; а
когда придет время умирать,
не будьте эгоистом:
считайте, что это недорого,
и там, куда отправитесь,
ни печати стыда или поражения,
ни призыва скорбеть,
когда с моря дует шквал,
а время идет,
смывая ваши кости покоем и тишью.

Солнце держит сострадание

Солнце держит состраданье
но как слишком высоко вскинутый факел
и диск его прочерчивает реактивные выхлопы
и ракеты прыгают словно жабы,
а парни достают карты
и втыкают булавку за булавкой в луну,
старый зелёный сыр,
там жизни нет,а на земле слишком много:
наши немытые индийские мальчики
сидят скрестив ноги,играют на дудках,
животы их ввалились от голода,
а змеи вьются в бесплодном воздухе
как прекрасные женщины,
ракеты прыгают,
ракеты прыгают словно зайцы,обгоняя устаревшие пули,
собак и тяжёлую поступь;
китайцы как и прежде вырезают по яшме,
тихо набивают рисом свой голод,
свой тысячелетний голод,
молятся лиловому богу
который курит,смеётся
и тычет им в глаза пальцами,
ослепляя,как то свойственно богам;
но ракеты готовы:мир почему-то больше не бесценен;
сумашествие кружит в нелепом дрейфе,
словно водяные лилии на пруду,
художники рисуют,обмакивая кисти в красное,зелёное и жёлтое,
поэты складывают вирши о своём одиночестве,
музыканты как всегда голодают,
а писатели бьют мимо цели,
в отличие от пеликанов и чаек,
пиликаны пикируют,ныряют
и взмыват ввысь,вытряхивая из клювов
оглушённую полумёртвую
радиоактивную рыбу,
честное слово,набегающие волныоставляют на скалах слизь;
молния с грохотом разрезает квадрат окна,
и в миллионе комнат
лежат пары,переплетённые,потерянные
и больные как мир во всём мире;
для художников небо вспыхивает красным и оранжевым,
а для влюблённых раскрываются цветы
так же как и всегда раскрывались,
но покрытые тонким слоем ракетной и грибной пыли,
пыли ядовитых грибов;плохое время,
тошное время-занавес,
третий акт,билеты только входные,
снова полный АНШЛАГ,АНШЛАГ,АНШЛАГ,
ради бога,кого-то и чего-то,
ракет,генералов и лидеров,поэтов,
врачей,комедиантов,производителей супа,
янусоликих торгашей собственной неуклюжестью;
теперь мне видны зараженные поля,
чёрные и блестящие,как антрацит
случалось ли это прежде?может,
история-замкнутый круг,
сон,кошмар,
сон генерала,сон президента,
сон диктатора...
Разве нельзя проснуться?
или силы жизни превосходят нас?
Разве нельзя проснуться?неужели,
дорогие друзья,мы всегда
должны умирать во сне?

Утрата, утрата, утрата

фиалки призывно колышутся как ладошки шлюшек
		на поезде из
Норфолка
	Вирджиния была славная с очень славными
			ногами,
но ей приходилось носить
	эластичные пластичные чулки
из-за
плохих вен унаследованных от
прадеда-голландца который
выпивал по двенадцать кварт пива в 
	день
и она умерла от ожогов
	загоревшись в мужском туалете
восточного экспресса из Пенсильвании
где (нижними) губами раскуривала "Датч мастера"
за двадцать долларов
для троих милых парнишек из Гарварда, очень
		славных, просто очень
которые хотели все сфотографировать
а после сигары туда должен был прыгнуть
специально обученный
	на три четверти вздроченный бульдог
из проволочного атташе-кейса
(пронесенный в купе путями окольными),
прыгнуть по команде как
	Нормандия
	как волны на берег
	дорогого курорта
	как
	Жанна д`Арк
как твои пальцы в моих
пока правый политик метивший в президенты
и верящий что атомная энергия это колесница Христова
квохчет в своем никчемушном сне
о новой жизне для людей рожденных не там где надо
 и лишенных последней милости
ублюдской пенсии в ублюдский
день и
час.

Я жду под белым ливнем

я жду, под белым ливнем, ножей острых, как твой язычок
я вижу спиральных клоунов, фонтанирующих ложными мифами,
я подавляю спазмы ва тьме на темных лестницах
пока алчные квартирные хозяйки
протыкают горячими иглами спермы,
давайте же, утренние ханыги,
отряхивая веки от солнечного света, как от паутины,
давай же, милая, давай, глория патри, давай, удача,
давайте же,
делай как я -
камни преткновения словно броненосцы
полузабытые по-бенедиктински
и снег снег снег снег снег
заройте меня в снег по самое некуда,
ротик-пряник, хрен хром,
изюминки-пуговицы, паутина сердечных струн,
тормозящая проклятые волны крови
как мелкую рыбешку - Вездесущий прилив
я жду, под белым ливнем, ножей острых, как твой язычок,
а мимо мчат грузовики
с несостоятельными мордами 
их сокровенный пар как смрадный пот
затхлая вонь в моих носках
все барабаны ада
не могут разбудить во мне чувство ритма
меня больше нет  
как старой бледно-золотой рыбки
мертвецки мертвой, как тетя Елена,
плоскоглазой в центре моего мозга
и смываемой в канализацию, как все отходы организма,
человек-дерьмо, дыхание жизни,
и почему мы не сходим с ума, как тараканы, почему
так мало самоубийств, ума не приложу
пока я жду, под белым ливнем, ножей острых, как твой язычок,
я больше не буду; как любой канал, проведенный через излучину,
я больше никогда не буду, и только
это кошмарное ожидание в конце банального фильма
все пронзительно требуют красоты и победы,
словно дети - конфет
мои руки щедро простерты
неизумленная рука 
неизумленный ум
неизумленный порог
пошлите ваши цветы Джо Слабаку
или Грецкому Карлейлю,
которые могут загнать их с пользой для дела,
пока еще все и вся
не умерли.

Я заодно с корнями цветов

а вот, несомненно, разорванный птицами план -
напился в подвале
меж дряблых стиральных машин
и ржавых прошлогодних газет,
века словно камни
вихрятся над моей головой,
и пауки ткут бледную паутину
для реактивных самолетов,
неподвластных моему воображению;
здесь я могу таиться год за годом 
как пиявка,
спать, прижавшись к брюху котла,
словно нерастущий
жаркий но мертвый
зародыш;
и поднимаю бутылку, как рожок,
и звонкой трелью
выдаю песни и басни,
чтобы смыть
фантастическую тьму
моего дыхания;
эх, рожок,  рожок,
не пой мне горечи,
ибо я вкушал камень,
не пой ненависти и детских обид,
ибо я слишком стар для величия;
я заодно с корнями
цветов
оплетен оплакан
посылаю страстные соцветья свои
и прицелы ракет
и споров ;
от вина саднит в горле,
вверху
мне наступают на мозг,
с неба падают обезьяны,
сжимая фотографии планет,
но я ищу лишь музыки и  досуга
моей боли; у, чертов рожок,
и тебе не осталось ни капли!
...я падаю ниже пауков,
рельсы дрожат, словно пряжа,
а на лестнице слышны шаги
золотых людей,
которые жмут кнопки
нашей горящей вселенной.